Интервью Руководителя экспертного совета Международного литературного конкурса "Русский ГлаголЪ" Алексея Шорохова

В чем проблема современной культуры? По каким признакам можно определить по-настоящему важный текст? Как понять, что у автора есть потенциал? Что самое ценное в конкурсе «Русский ГлаголЪ»? Кто выживет в литературном противостоянии людей и машин? И какую книгу нужно прочитать каждому? Узнаем из интервью с руководителем экспертного направления конкурса «Русский ГлаголЪ», писателем Алексеем Шороховым.

 — Алексей Алексеевич, Ваша повесть «Бранная слава» вошла в список рекомендованной литературы для старшеклассников, а теперь готовится к экранизации. Что для Вас важнее в этом процессе: сохранить интонацию текста или дать фильму право на самостоятельную жизнь?

 — Экранизация — не совсем верное слово. По мотивам моей книги был написан сценарий одним из лучших российских сценаристов Игорем Порублёвым, и это самостоятельное произведение, где действуют как мои герои, так и привнесённые сценаристом, в обстоятельствах — где-то схожих, где-то совершенно новых.

Главное, что сверхзадача у нас одна: выдернуть нашего современника из того общечеловеческого обморока, в котором он сегодня пребывает. Показать, что всё настоящее рядом: и любовь, и кровь, и дружба, и предательство; что где-то рядом всегда идёт война не на жизнь, а на смерть. Война за вечные ценности, которые, кстати, живы...

 — Вам довелось служить на СВО. Какой стимул этот опыт дал Вашим писательским талантам?

 — Если коротко, война и ранение вернули меня к прозе, я ею не занимался почти 20 лет... И вот на взлётной полосе ростовского военного аэродрома, когда нас грузили в медицинский Ил-76 («скальпель»), я почувствовал, как правую руку (левая была забинтована) буквально сводит от желания записать всё, что было внутри меня и вокруг...

Думаю, не только меня, но и очень многих людей в нашей стране эта война вернула к жизни, ярко и пронзительно показала, где истинное и где ложное. Возможно, вырвала из анабиоза, в который наше общество потихоньку погружалось на волне сытых нулевых...

 — У Вас очень широкий диапазон: стихи, проза, публицистика, эссе, даже биографическое исследование про Илона Маска. Что объединяет эти вещи и что вдохновляет Вас переключаться между жанрами?

 — Мне думается, что у меня традиционный диапазон для русского писателя; наиболее известные примеры — Пушкин и Лермонтов: они писали и стихи, и драмы, и прозу, и эссе, и критические статьи.

Со стихов вообще начинают практически все, но так как поэзия — это высший род литературы, где одного мастерства, скажем так, маловато и должна быть ещё и тайна, то большинство со временем уходят в прозу; у кого художественного дара и на прозу не хватает, но есть чувство художественного — в критику и публицистику.

Но немало русских писателей работали со всем многообразием художественного слова, тот же Пастернак, например. Из наших современников можно назвать поэта, прозаика и драматурга Михаила Крупина. Или вот Юрий Поляков — известнейший прозаик, драматург, но и поэт, я уже не говорю про его публицистику. А он ещё ведь и автор диссертации о поэтах-фронтовиках.

Так что здесь я никакой особой уникальности за собой не вижу...

 — Стихи Алексея Шорохова входят в антологии, а проза изучается в университетах за рубежом. Чувствуете ли вы разницу в том, как читают и понимают Ваши тексты в России и за её пределами?

 — Насчёт изучения моей прозы за рубежом пока не знаю, хотя исследования по «Бранной славе» уже пишутся; например, очень интересное исследование написал молодой турецкий филолог Боран Кюркчю в РУДН. А стихи — да, изучаются и в Белградском университете, и в Софийском, и, насколько я знаю, в американском Нью-Мексико. После перевода на сербский, болгарский и английский языки соответственно, после выхода книг на этих языках.

По поводу разницы в восприятии: со славянскими (к тому же братскими, православными культурами), конечно же, проще — корни общие, мифология и этика близкие, враги на протяжении столетий одни и те же.

А вот с англоязычным миром, тем более американским, — здесь интереснее. Интереснее, как именно стихи ими воспринимаются. С прозой понятно, здесь мы переплетены здорово: Хемингуэй учился у Тургенева, Юрий Казаков уже у Хемингуэйя и Тургенева, Томас Манн у Толстого и даже больше у Гончарова и так далее.

— Какие проблемы современной литературной среды Вы считаете самыми острыми сегодня: институциональные, экономические, ценностные?

— Мне думается, проблемы литературной среды носят сегодня одновременно и онтологический, и технологический характер. Что касается онтологии, то не только в литературе, но и в культуре, и шире — в самом человеческом бытии мы видим сегодня кризис ценностей, прежде всего, конечно, христианских ценностей, например, в бывшей христианской Европе. Хотя не думаю, что в мусульманском или буддистском обществе этого нет. И кризис этот связан с вторжением в нашу жизнь технологии до такой степени, которая не представима была даже 20 лет назад.

У современного человека есть ощущение небывалого могущества: он может орошать пески, поворачивать реки, насыпать острова, стирать горы, разгонять облака, заменять солнце искусственными источниками тепла и света, передвигаться с немыслимой для живых существ скоростью, общаться за пределами видимости и так далее.

Главное же, что он в состоянии уничтожить всё существующее (и себя самого). И не только в результате ядерной войны, а, что самое страшное, просто даже неверно нажатой кнопкой, неправильно принятым решением, опозданием на доли секунды. Человек не готов уже управлять созданными им самим машинами и вот-вот передаст это в отсутствующие руки ИИ.

Плюс ко всему поднимается вопрос трансгуманизма: что такое человек? Тело? Можно вырастить из стволовых клеток. Сердце — тоже. Вполне возможно, что андроидов вскоре тоже будут растить, а не делать из железок. Мозги — почему бы и нет? И где здесь человек? Человеческое «я»? Его уникальность? Что для него действительно красиво? Правильно? Хорошо? Плохо?

Это, разумеется, серьёзный уровень обобщений, но литературной среды он касается так же, как и всего остального.

В первую очередь отсутствие критериев и ценностной шкалы сказалось на утрате «литературной вертикали»: как шутят сами литераторы, сегодня писателей больше, чем читателей. Практически каждый читающий (а много и нечитающих) что-нибудь пишет, выкладывает в интернетах, издаёт за свой счёт или у знакомых. И чем такая книжка отличается от моей? Он считает, что ничем. Что он такой же писатель (а он-то уверен, что и лучше), как и я.

Девочка выложит свои стишки с фотографией топлесс — и у неё тысячи просмотров, а у какого-нибудь прекрасного пожилого поэта — шестьдесят. И многие, в том числе чиновники от культуры и литературы, говорят: «Вот, у девочки KPI какой прекрасный, а ты, старик, извини, хреновенький писатель, никому ты не нужен...»

Я думаю, что картина в целом и по миру довольно схожая, просто у нас, русских, крайности всегда острее и отчётливее, поэтому и дух времени у нас прорисовывается так ярко и одновременно карикатурно.

Сегодня в русской литературе существуют целые литературные проекты, когда в раскрутке одного литературного имени на постоянной зарплатной основе участвуют десятки людей; плюс никто не отменял нашего старого доброго феодализма с административным ресурсом, да и родственности, и это не только в литературе, но и во всём остальном существует. Так было и раньше, просто в наши дни это наглее, беззастенчивее как-то делается. И это тоже литературная ситуация...

Но, с другой стороны, на фоне разгула вот этой вот пошлости и мерзости у нас и старцы святые есть (и народ о них знает), а на фоне топлесс-поэтесс и удивительные стихи пишутся (каких больше нигде в современном мире не сыскать), и проза прекрасная рождается...

В целом же литературную ситуацию в Русском мире сегодня целиком и полностью определяет наша борьба за нравственный суверенитет, за свою тысячелетнюю культуру и историю — здесь сегодня бьётся нерв не только общественной, но и эстетической, философской мысли современности, это надо твёрдо понимать.

 — Есть ли у Вас «внутренний критерий», по которому Вы понимаете, что текст действительно важен и должен быть услышан?

 — Есть. Он чудовищно древний и архаичный. Если у меня наворачиваются слёзы, сдавливает горло — то это «настоящее». Это когда мы говорим о серьёзных произведениях.

То же самое и с комическим: если тебе смешно, сам хохочешь (а прохожие оборачиваются) — значит, оно! То, что нужно.

 — Что для Вас как председателя экспертного совета самое ценное в конкурсе «Русский ГлаголЪ»?

 — Вы знаете, нас всю нашу историю, всю тысячу лет великой русской культуры — пытаются «вычеркнуть из мирового контекста». В основном, конечно, с помощью военной силы.

Начиная с польского короля Болеслава, который на стороне нашего «средневекового генерала Власова» Святополка Окаянного в XI веке пытался покончить с русской цивилизацией, ну и дальше тоже известно: Лжедмитрии с интервентами, Карлы Великие, Наполеоны, Гитлеры... Раз в столетие обязательно такая попытка предпринималась.

Сейчас пытаются «отменить» русскую культуру вообще (не оставляя, как мы видим, и попыток военного решения «русского вопроса»).

Скудоумие организаторов нового, на этот раз антикрестового похода на Восток, нового витка русофобии на Западе поражает! «Отменить» Толстого, Достоевского, Чайковского, Рахманинова? Рублёва и Дионисия? Гагарина? Тарковского?

Это всё равно что «отменить» им собственную руку или ногу. Или сердце...

Если я не ошибаюсь, таких конкурсов, как «Русский ГлаголЪ», не проводилось с 2013 года. То есть русское присутствие в культурном мире было насильственно ограничено. Поэтому появление «Русского Глагола» — это своего рода прорыв, возвращение России в языковое, культурное пространство Русского мира. Возвращение на свои исконные территории мировой культуры.

 — По каким признакам Вы видите, что у автора есть потенциал, даже если текст еще не идеален?

 — Это должно быть живое. Герои живые, чувства живые, слова живые. Как сказал замечательный русский поэт, наш современник Александр Кувакин: «В этих стихах хочется жить». То есть буквально: внутри текста есть пространство для жизни, а если оно ещё правдивое, человечное — то в нём действительно хочется остаться и жить.

Остальное — техника, особенности стиля, авторская интонация — нарастёт. Главное: живое это или мёртвое?

 — Какую ошибку чаще всего совершают новички писательского дела? И что можно сделать, чтобы её избежать?

 — Сегодня главная ошибка всех начинающих — побыстрее опубликовать только что написанное не только в интернете, но и в бумаге. Без корректора, не говоря уже о редакторе.

То есть, по сути, не происходит работа над текстом...

Понятно, что мы живём в момент нового технологического скачка, сравнимого только с изобретением печатного станка: мгновенный интернет, доступные ИИ и так далее.

Даже философия не справляется с осмыслением происходящего. Что сегодня произведение искусства? То, что ты старомодно вынашиваешь в себе и производишь на свет? Или мгновенно сшитое нейронными нитями кратное увеличение контента?

Мы с Вами говорим о начинающих, но считают ли они сами себя начинающими? За ними уже стоят нейронки с тысячелетиями человеческого опыта. Будет ли их контент произведением искусства?

Нам сегодня (и нашему конкурсу) впору вводить, как и антиплагиат, к слову, анти-ИИ для проверки присылаемых произведений.

Потому что в соревновании с машиной выживет только авторское, настоящее. И это вернёт нас ко временам Пушкина: когда по всей великой Российской империи писали и публиковались 1000 человек, более-менее какое-то признание было у 100, а в истории литературы осталось 10.

 — Есть ли книга (Ваша или чужая), которую Вы бы посоветовали прочитать каждому? И почему именно её?

— Да, такая книга есть – это Евангелие. Почему её нужно прочесть? Потому что я как писатель понимаю, как сделаны все остальные книги, а как сделано Евангелие — не понимаю.